Прошедшая в мае 2017 года в Выставочном зале Промграфика МСХ выставка, подготовленная Домом абстрактной живописи KollerArtHouse, позволила визуализировать известное высказывание Альберта Энштейна «Все следует упрощать до тех пор, пока это возможно, но не более того» на примере отношения 17-ти художников к изображению человеческого тела, самому распространенному объекту артистических практик.

       Один из непременных атрибутов современного искусства – упрощение облика изображаемых объектов действительности. Весьма кстати здесь будет высказывание Альберта Энштейна: «Все следует упрощать до тех пор, пока это возможно, но не более того». Данный тезис был проиллюстрирован состоявшейся в мае 2017 года в Выставочном зале ПРОМГРАФИКА МСХ выставкой произведений подготовленной Домом абстрактной живописи KollerArtHouse. Между убедительной передачей объекта во всех деталях и представлением его принципиально не так, как мы его видим – упрощённо, искажённо - лежит зыбкая граница между искусством традиционным, тяготеющим к академизму, и так называемым авангардом. Перевалив из 20 в 21 век, упрощенчество в искусстве само уже стало традицией. Но и поныне оно пребывает в конфликтной зоне зрительского понимания-непонимания, приятия-неприятия. Приёмы упрощённого изображения известны по памятникам древности и средневековья, по этнографическому материалу, по народному творчеству - откуда, собственно, эти приёмы и почерпнуты авангардистами. Но авангардисты переосмыслили их и приспособили для решения своих художественных задач. Впрочем, и без обращения к историческим источникам на упрощенчество закономерно выводит логика саморазвития языка изобразительного искусства - от объективной фиксации действительности к субъективному её преобразованию, от отображения к выражению. Не столь уж нам сейчас важно, откуда взялась манера изображать мир приблизительно и непохоже, как она складывалась и развивалась в разных «измах» 20-21 веков. Важно, что эта манера по-прежнему актуальна и отвечает запросам ныне работающих художников. В эпоху постмодернизма худ-упрощенчество не кажется самым передовым направлением в искусстве. В сопоставлении с практиками, концептуально восстанавливающими дотошное изображение объекта или подачу натурального объекта как такового, оно выглядит несколько антикварно. Безотносительно к модным сегодня в искусстве интеллектуальным играм контекстуальными смыслами, худ-упрощенчество по-прежнему работает с формой: оно культивирует и бесконечного варьирует пластические параметры художества - композицию, ритм, цвет, материал, авторский жест.

       Упрощение облика объекта не есть тупая редукция его к примитиву и архаике. Это оптимизация структуры объекта на основе её когнитивного усложнения. Главным интеллектуальным действием, приводящим к упрощению, является выявление существенного в объекте, исключение несущественного. Несущественным для создаваемого образа служат такие компоненты академического художественного языка, как детализация, правдоподобие колорита и передачи материалов, наглядное представление объема и глубинного пространства, убедительность конструкции, правильность пропорций и тому подобное. Опускаемые компоненты компенсируются гипертрофией компонентов остающихся, заострением их выразительности. В худ-упрощенчестве сохраняются традиционные жанры изобразительного искусства - натюрморт, пейзаж, интерьер, бытовая сценка, портрет. Особенно популярна у авторов данного направления тематика человеческого тела. Тело как объект изображения никого не оставляет равнодушным. Мы смотрим на себя и себе подобных, испытываем физиологический соблазн или сравниваем антропометрические данные. Дополнительные смыслы, навороченные на художественно препарированное тело, или, выражаясь научно, коннотации – прикрывают ассоциативно-символической завесой непосредственный интерес к самому телу. Худ-упрощенчество являет нам субъективно-переживательный подход к объекту. Такой подход преобразует банальную видимость в нечто феерическое. Как и всё в современном искусстве, упрощенчество концептуально. Но концептуализирует оно не смысл, актуализимруемый посредством обращения к тому или иному дискурсу. Художники-упрощенцы концептуализируют свой выбор того или иного художественного языка, наработанного предшественниками-авангардистами. В процессе создания произведения автор часто забывает о концептуалистике и отдаётся спонтанному выплёскиванию эмоций. Учёное толкование работе придумывается задним числом – как необходимая в мире современного искусства вербальная упаковка арт-проектов. Концептуальная спонтанность творческого метода позволяет отключить мозги и получить удовольствие от визуализируемого моторноосязательного действия. Процесс художествен сам по себе, безотносительно к результату. Изготовление произведения превращается в акцию, перформанс, часто – публичный. Темп, ритм, степень напряжения - своеобразная пантомима совершаемых действий проецирует вовне ничем не регламентированные психофизиологические отправления организма. Ненормативный арт-выплеск подвергается, тем не менее, тонкой, подчас неочевидной гармонизации. Гармонический аспект упрощенчества заметен не всякому, а лишь искушённому зрителю. Работы упрощенцев демонстративно некрасивы, они раздражают, шокируют. Эстетика тут что называется постклассическая. Потеснив категорию «гармония», на первое место выходит категория «экспрессия». Выразительность экспрессивного типа достигается ценой нарушения баланса визуальных раздражителей, конфликтного и парадоксального их соединения в целостную структуру - с целью достижения как можно более сильного эмоционального эффекта. Но в мȧстерских работах это некрасивое всё равно смотрится гармонично, по принципу «ни убавить – ни прибавить». На пластическом уровне красотища зрелища восстанавливается. Но это не примиренческое равновесие элементов художественной структуры, а напряжённое, подчас парадоксальное их взаимодействие.

       В отличие от старомодной (хотя и популярной в массах) эстетики объектного видения мира как чего-то правильного, нормативного, незыблемого, художником лишь отображаемого, «другая» эстетика закономерно возникла из субъектного переживания мира. Художник пропускает мир через себя, произвольно его распредмечивает и перепредмечивает. В любом изобразительном жанре, к которому обращаются худ-упрощенцы, необходима хотя бы минимальная узнаваемость образов – людей, предметов, видов. Хорошо зная объект, имея по его поводу богатую гамму собственных эмоций и ассоциаций, зритель остро переживает различие обыденного видения объекта – и видения, демонстрируемого художником. Выразительность рождается из сравнения знакомого и незнакомого, нормального и искажённого. Модус упрощения объекта читается на фоне зрительского представления о его правильности. Вот почему в художестве этого толка важна фигуративность - хотя бы ассоциативная. Подразумеваемая фигуративность и есть предел упрощенчества, передаваемый ранее цитированными словами Эйнштейна «…пока это возможно, но не более того». Худ-упрощенчество выступает в двух ипостасях: до-абстрактной и после-абстрактной. Переход от натуроподобия к абстракции и обратно, от абстракции к восстановлению образа объекта случился ещё в первой половине 20 века. С тех пор степень и вектор абстрагирования и конкретизирования фигуры произвольно выбирается художниками из наработанной предшественниками сокровищницы приёмов и методов в соответствии с собственной творческой потребностью. До-абстрактный подход зиждется на штудии наблюдаемого объекта, на представлении его во всё более упрощённых формах вплоть до сведения формы к геометрической схеме. Степени такого абстрагирования прослеживаются в работах авторов, представленных на выставке.

       Сергей Бугровский сохраняет анатомию, пропорции, пространство, светотень, но отказывается от таких традиционных арт-добродетелей, как тщательность и аккуратность работы. Это освобождает руку и душу для непосредственного трепетного прикосновение к натуре, переносимого в визуальный план восприятия. Художник практикует принцип палимпсеста, включая частично закрашенные готовые изображения в композицию создаваемой поверх них картины как полноправный активный её элемент. В лаконичных работах Марии Тусовой анатомически почти правильные фигуры исполнены аллюзий из истории искусств. Здесь и рембрандтовская светотень, и пикассовский колорит «голубого периода», и мощная по-роденовски скульптурная кистевая лепка. Алексей Ваулин создал из женской фигуры поистине космогонический образ: плазменно-горячие мазки первичной материи как бы застывают в чёрном вакууме вселенной. Следующий этап космогонии - материю, затвердевшую в однородный нерасчленимый монолит - демонстрируют работы Андрея Рыбакова. Изобразительные приёмы Юрия Никифорова почерпнуты из учебного академизма. Но светотень сведена к контрасту чёрного и белого, вместо моделировки объёма утверждает плоскость. Знание пластической анатомии позволяет построить тугие напряжённые формы - без детализации, с конструктивно обоснованной деформацией. Монохромные, запечатлённые в страстной борьбе, фигуры напоминают античные статуи. Терракотовый «оживляж» фона добавляет жару ледяным грудам тел. Валерий Светлицкий обобщает анатомию до геометризированной схемы. Гротесковая деформация фигур не выходит за пределы узнаваемой характерности женских образов. Цветные пятна перекрывают линейный рисунок фигур, которые видны фрагментарно и целиком реконструируются лишь в уме. Работы Михаила Барздыки и Александра Панкина демонстрируют геометризированную стилизацию формы, где объём обозначен ахроматическим или цветным плоскостным пятном или линией. Следующие авторы работают близко к пределу фигуративности.

       Николай Наседкин доводит обобщение и схематизацию форм до грани беспредметности. Отдалённое сходство с женской фигурой получается посредством обрывания и соскрёбывания чёрного красочного слоя. Авторская техника создаёт мощные текстурные эффекты, чем нагнетаются эмоции трагизма как переживания некоего катастрофического опыта. Рамин Нафиков, наоборот, сугубо позитивен. Его почти абстракции представляют собой феерические по цвету живописные конгломераты, в которых угадываются слегка антропоморфные симпатичные фигуры. Изображения-знаки в работах Валерия Юрлова представляют собой минималистский набор геометрических форм, ассоциативно выводящий зрителя на телесную образность. После-абстрактное упращенчество восстанавливает фигуративное подобие как проекцию некоего субъективного переживания, не требующего наличия натурного объекта-исходника. Фигура сооружается из следов активности автора в поле художества. И если тело всё-таки узнаваемо – тем сильнее эмоциональный эффект её деструкции и деформации. Григорий Иванов обычно работает на пределе упрощения, но в потоке его минималистического геометризма вдруг возникает трогательный символический сюжет с наивно трактованной женской фигурой. В работах Тамары Зиновьевой фигуры похожи на фрагментированные античные статуи, оживлённые тёплой раскраской. Анатомия «дотянута» до некоторой убедительности светотеневой и цветовой проработкой произвольного контура, в котором угаданы антропоморфные очертания. Переживание телесности изнутри собственного организма визуализирует подсознательные архетипы секса и насилия, воскрешаемые через личный психофизиологический опыт. Так, Виктор Сахно имитирует «заборную» стилистику - пишет схематизированные фигуры с акцентированными половыми признаками на плоской поверхности, в окружении надписей, как бы нацарапанных на стене. Экспрессивные образы тела подобны ненормативной лексике, с помощью каковой формулируется универсальное высказывание о мире. Спонтанные, динамичные - живописные и скульптурные работы Алеся Фалея отдалённо напоминают человеческие или звериные фигуры. Зрителю предлагается восстановить конкретный образ по методике пятен Роршаха. Игорь Шелковский – автор модульной скульптуры, в которой конструкция, материал и объём опредмечивают любую абстракцию, превращают её в реальную форму. При этом антропоморфные фигуры, набранные из модульных элементов, напротив, расчеловечиваются, техницизируются. Диалог искусства и зрителя в худ-упрощенчестве строится как непосредственные отношения меж субъектами минуя объект-посредник. Художество убирает преграды между нутрами обоих субъектов. Оно не сообщает какую-либо визуальную информацию, не внушает каких-либо идей, а выявляет собственное духовственное содержание личности. У каждого своё. Бессмысленно требовать от автора или критика вразумительного объяснения художеств. Формулируй сам, если охота. Приятие или неприятие худ-упрощенчества зависит от того, резонируют ли с ним струны твоей души или нет.

Тамара Зиновьева